Неточные совпадения
— А что ж? ведь его на это станет. Вы знаете, он родного
отца хотел продать или, еще
лучше, проиграть в карты.
Ему бы следовало пойти в бабку с матерней стороны, что было бы и
лучше, а он родился просто, как говорит пословица: ни в мать, ни в
отца, а в проезжего молодца».
Означено было также обстоятельно, кто
отец, и кто мать, и какого оба были поведения; у одного только какого-то Федотова было написано: «
отец неизвестно кто, а родился от дворовой девки Капитолины, но
хорошего нрава и не вор».
— Оставил он сыну наследства всего тысяч сорок. Кое-что он взял в приданое за женой, а остальные приобрел тем, что учил детей да управлял имением:
хорошее жалованье получал. Видишь, что
отец не виноват. Чем же теперь виноват сын?
И покаюся тебе, как
отцу духовному, я
лучше ночь просижу с пригоженькою девочкою и усну упоенный сладострастием в объятиях ее, нежели, зарывшись в еврейские или арабские буквы, в цифири или египетские иероглифы, потщуся отделить дух мой от тела и рыскать в пространных полях бредоумствований, подобен древним и новым духовным витязям.
Скажи по истине,
отец чадолюбивый, скажи, о истинный гражданин! не захочется ли тебе сынка твоего
лучше удавить, нежели отпустить в службу?
Приметив мое смятение, известием о смерти его
отца произведенное, он мне сказал, что сделанное мне обещание не позабудет, если я того буду достоин. В первый раз он осмелился мне сие сказать, ибо, получив свободу смертию своего
отца, он в Риге же отпустил своего надзирателя, заплатив ему за труды его щедро. Справедливость надлежит отдать бывшему моему господину, что он много имеет
хороших качеств, но робость духа и легкомыслие оные помрачают.
Купцы. Изволь,
отец наш! (Вынимают деньги.)Да что триста! Уж
лучше пятьсот возьми, помоги только.
А уж Тряпичкину, точно, если кто попадет на зубок, берегись:
отца родного не пощадит для словца, и деньгу тоже любит. Впрочем, чиновники эти добрые люди; это с их стороны
хорошая черта, что они мне дали взаймы. Пересмотрю нарочно, сколько у меня денег. Это от судьи триста; это от почтмейстера триста, шестьсот, семьсот, восемьсот… Какая замасленная бумажка! Восемьсот, девятьсот… Ого! за тысячу перевалило… Ну-ка, теперь, капитан, ну-ка, попадись-ка ты мне теперь! Посмотрим, кто кого!
Утешительные фразы, которые они говорили
отцу — что ей там будет
лучше, что она была не для этого мира, — возбуждали во мне какую-то досаду.
Я очень хорошо помню, как раз за обедом — мне было тогда шесть лет — говорили о моей наружности, как maman старалась найти что-нибудь
хорошее в моем лице, говорила, что у меня умные глаза, приятная улыбка, и, наконец, уступая доводам
отца и очевидности, принуждена была сознаться, что я дурен; и потом, когда я благодарил ее за обед, потрепала меня по щеке и сказала...
Когда я услыхал этот голос, увидал ее дрожащие губы и глаза, полные слез, я забыл про все и мне так стало грустно, больно и страшно, что хотелось бы
лучше убежать, чем прощаться с нею. Я понял в эту минуту, что, обнимая
отца, она уже прощалась с нами.
Одна треть государственных людей, стариков, были приятелями его
отца и знали его в рубашечке; другая треть были с ним на «ты», а третья — были
хорошие знакомые; следовательно, раздаватели земных благ в виде мест, аренд, концессий и тому подобного были все ему приятели и не могли обойти своего; и Облонскому не нужно было особенно стараться, чтобы получить выгодное место; нужно было только не отказываться, не завидовать, не ссориться, не обижаться, чего он, по свойственной ему доброте, никогда и не делал.
— Что делать-с!
Отец меня ждет; нельзя мне больше мешкать. Впрочем, вы можете прочесть «Pelouse et Frémy, Notions générales de Chimie»; [Пелуз и Фреми. Общие основы химии (фр.).] книга
хорошая и написана ясно. Вы в ней найдете все, что нужно.
— Да я полагаю, — ответил Базаров тоже со смехом, хотя ему вовсе не было весело и нисколько не хотелось смеяться, так же как и ей, — я полагаю, следует благословить молодых людей. Партия во всех отношениях
хорошая; состояние у Кирсанова изрядное, он один сын у
отца, да и
отец добрый малый, прекословить не будет.
— Да, — начал Базаров, — странное существо человек. Как посмотришь этак сбоку да издали на глухую жизнь, какую ведут здесь «
отцы», кажется: чего
лучше? Ешь, пей и знай, что поступаешь самым правильным, самым разумным манером. Ан нет; тоска одолеет. Хочется с людьми возиться, хоть ругать их, да возиться с ними.
— Нет, надо к
отцу проехать. Ты знаешь, он от *** в тридцати верстах. Я его давно не видал и мать тоже: надо стариков потешить. Они у меня люди
хорошие, особенно
отец: презабавный. Я же у них один.
— «А
отца?» — «Ну,
отца не сошлют; он у нас один
хороший портной и есть».
Отец поглядел в окно, увидал коляску, взял картуз и пошел на крыльцо встречать. Я побежал за ним.
Отец поздоровался с дядей и сказал: «Выходи же». Но дядя сказал: «Нет, возьми
лучше ружье, да поедем со мной. Вон там, сейчас за рощей, русак лежит в зеленях. Возьми ружье, поедем убьем».
Отец велел себе подать шубку и ружье, а я побежал к себе, наверх, надел шапку и взял свое ружье. Когда
отец сел с дядей в коляску, я приснастился с ружьем сзади на запятки, так что никто не видал меня.
Между дедом и
отцом тотчас разгорался спор.
Отец доказывал, что все
хорошее на земле — выдумано, что выдумывать начали еще обезьяны, от которых родился человек, — дед сердито шаркал палкой, вычерчивая на полу нули, и кричал скрипучим голосом...
Отец рассказывал
лучше бабушки и всегда что-то такое, чего мальчик не замечал за собой, не чувствовал в себе. Иногда Климу даже казалось, что
отец сам выдумал слова и поступки, о которых говорит, выдумал для того, чтоб похвастаться сыном, как он хвастался изумительной точностью хода своих часов, своим умением играть в карты и многим другим.
Клим рассказал, что бог велел Аврааму зарезать Исаака, а когда Авраам хотел резать, бог сказал: не надо,
лучше зарежь барана.
Отец немного посмеялся, а потом, обняв сына, разъяснил, что эту историю надобно понимать...
Но в Выборг он вернулся несколько утомленный обилием новых впечатлений и настроенный, как чиновник, которому необходимо снова отдать себя службе, надоевшей ему. Встреча с братом, не возбуждая интереса, угрожала длиннейшей беседой о политике, жалобными рассказами о жизни ссыльных, воспоминаниями об
отце, а о нем Дмитрий, конечно, ничего не скажет
лучше, чем сказала Айно.
Это было очень обидно слышать, возбуждало неприязнь к дедушке и робость пред ним. Клим верил
отцу: все
хорошее выдумано — игрушки, конфеты, книги с картинками, стихи — все. Заказывая обед, бабушка часто говорит кухарке...
Ассоль спала. Лонгрен, достав свободной рукой трубку, закурил, и ветер пронес дым сквозь плетень в куст, росший с внешней стороны огорода. У куста, спиной к забору, прожевывая пирог, сидел молодой нищий. Разговор
отца с дочерью привел его в веселое настроение, а запах
хорошего табаку настроил добычливо.
Губернатору
лучше бы, если б мы, минуя Нагасаки, прямо в Едо пришли: он отслужил свой год и, сдав должность другому, прибывшему на смену, готовился отправиться сам в Едо, домой, к семейству, которое удерживается там правительством и служит порукой за мужа и
отца, чтоб он не нашалил как-нибудь на границе.
В шесть часов мы были уже дома и сели за третий обед — с чаем. Отличительным признаком этого обеда или «ужина», как упрямо называл его
отец Аввакум, было отсутствие супа и присутствие сосисок с перцем, или,
лучше, перца с сосисками, — так было его много положено. Чай тоже, кажется, с перцем. Есть мы, однако ж, не могли: только шкиперские желудки флегматически поглощали мяса через три часа после обеда.
— Что мне до матери? ты у меня мать, и
отец, и все, что ни есть дорогого на свете. Если б меня призвал царь и сказал: «Кузнец Вакула, проси у меня всего, что ни есть лучшего в моем царстве, все отдам тебе. Прикажу тебе сделать золотую кузницу, и станешь ты ковать серебряными молотами». — «Не хочу, — сказал бы я царю, — ни каменьев дорогих, ни золотой кузницы, ни всего твоего царства: дай мне
лучше мою Оксану!»
— Готов обед, пан
отец, сейчас поставим! Вынимай горшок с галушками! — сказала пани Катерина старой прислужнице, обтиравшей деревянную посуду. — Постой,
лучше я сама выну, — продолжала Катерина, — а ты позови хлопцев.
— Друг мой, — заметил сентенциозно гость, — с носом все же
лучше отойти, чем иногда совсем без носа, как недавно еще изрек один болящий маркиз (должно быть, специалист лечил) на исповеди своему духовному отцу-иезуиту.
— Не знаю, вы
лучше знаете. Мы в помадной каменной банке зажгли, славно горел, весь сгорел, самая маленькая сажа осталась. Но ведь это только мякоть, а если протереть через шкуру… А впрочем, вы
лучше знаете, я не знаю… А Булкина
отец выдрал за наш порох, ты слышал? — обратился он вдруг к Илюше.
Р. S. Проклятие пишу, а тебя обожаю! Слышу в груди моей. Осталась струна и звенит.
Лучше сердце пополам! Убью себя, а сначала все-таки пса. Вырву у него три и брошу тебе. Хоть подлец пред тобой, а не вор! Жди трех тысяч. У пса под тюфяком, розовая ленточка. Не я вор, а вора моего убью. Катя, не гляди презрительно: Димитрий не вор, а убийца!
Отца убил и себя погубил, чтобы стоять и гордости твоей не выносить. И тебя не любить.
И вот молодой человек поселяется в доме такого
отца, живет с ним месяц и другой, и оба уживаются как не надо
лучше.
— Я, кажется, теперь все понял, — тихо и грустно ответил Алеша, продолжая сидеть. — Значит, ваш мальчик — добрый мальчик, любит
отца и бросился на меня как на брата вашего обидчика… Это я теперь понимаю, — повторил он раздумывая. — Но брат мой Дмитрий Федорович раскаивается в своем поступке, я знаю это, и если только ему возможно будет прийти к вам или, всего
лучше, свидеться с вами опять в том самом месте, то он попросит у вас при всех прощения… если вы пожелаете.
Святейший
отец, верите ли: влюбил в себя благороднейшую из девиц,
хорошего дома, с состоянием, дочь прежнего начальника своего, храброго полковника, заслуженного, имевшего Анну с мечами на шее, компрометировал девушку предложением руки, теперь она здесь, теперь она сирота, его невеста, а он, на глазах ее, к одной здешней обольстительнице ходит.
Увы, столь многие из современных
отцов лишь не высказываются столь цинически, как этот, ибо
лучше воспитаны,
лучше образованны, а в сущности — почти такой же, как и он, философии.
Ах, не потому
лучше, что сын
отца убил, я не хвалю, дети, напротив, должны почитать родителей, а только все-таки
лучше, если это он, потому что вам тогда и плакать нечего, так как он убил, себя не помня или,
лучше сказать, все помня, но не зная, как это с ним сделалось.
Но злодей предпочел-де
лучше убить
отца и ограбить его именно на три же тысячи, рассчитывая сделать это безнаказанно, чем тащиться в Сибирь с сорокалетними прелестями своей скучающей дамы.
— Барыни мне новую лопоть [Лопоть по-сибирски — одежда.] шьют, — сказала девочка, указывая
отцу на работу Ранцевой. —
Хорошая, кра-а-асная, — лопотала она.
Он прочел еще 7-й, 8-й, 9-й и 10-й стихи о соблазнах, о том, что они должны прийти в мир, о наказании посредством геенны огненной, в которую ввергнуты будут люди, и о каких-то ангелах детей, которые видят лицо
Отца Небесного. «Как жалко, что это так нескладно, — думал он, — а чувствуется, что тут что-то
хорошее».
«Оленька моя
хорошеет, преуспевает в благочестии, благонравии и науках, институтскому начальству покорна, к
отцу почтительна, и всякий четверг спрашивает, скоро ли приедет другой баловник, Райский, поправлять ее рисунки и совать ей в другую руку другую сверхштатную коробку конфект…»
Все его деревенские родные и знакомые восхищались, завидовали, слушая его рассказы о
хорошей службе, о житье в Москве.
Отец, имеющий сына десяти — двенадцати лет, упрашивал довезти его до Москвы к родственникам, в бани.
Отец рано заметил, что она стала показывать ему предпочтение перед остальными, и, человек дельный, решительный, твердый, тотчас же, как заметил, объяснился с дочерью: «Друг мой, Катя, за тобою сильно ухаживает Соловцов; остерегайся его: он очень дурной человек, совершенно бездушный человек; ты с ним была бы так несчастна, что я желал бы
лучше видеть тебя умершею, чем его женою, это было бы легче и для меня, и для тебя».
Мы с
отцом видели, что медики живут гораздо
лучше канцелярских чиновников и столоначальников, выше которых не подняться бы мне.
Она отвечала
отцу: «Соловцов мне нравится, но если вы находите, что для меня
лучше удаляться от него, я так сделаю».
— А мне все не
лучше, Верочка; как-то ты без меня останешься? У
отца жалованьишко маленькое, и сам-то он плохая тебе опора. Ты девушка красивая; злых людей на свете много. Предостеречь тебя будет некому. Боюсь я за тебя. — Верочка плачет.
На диване сидели лица знакомые:
отец, мать ученика, подле матери, на стуле, ученик, а несколько поодаль лицо незнакомое — высокая стройная девушка, довольно смуглая, с черными волосами — «густые,
хорошие волоса», с черными глазами — «глаза
хорошие, даже очень
хорошие», с южным типом лица — «как будто из Малороссии; пожалуй, скорее даже кавказский тип; ничего, очень красивое лицо, только очень холодное, это уж не по южному; здоровье
хорошее: нас, медиков, поубавилось бы, если бы такой был народ!
А ты знаешь, что мой
отец и теперь имеет
хорошего повара.
— Неправда, неправда, — возразил Валек, — ты не понимаешь. Тыбурций
лучше знает. Он говорит, что судья — самый лучший человек в городе и что городу давно бы уже надо провалиться, если бы не твой
отец, да еще поп, которого недавно посадили в монастырь, да еврейский раввин. Вот из-за них троих…
— Передай это… Тыбурцию… Скажи, что я покорнейше прошу его, — понимаешь?.. покорнейше прошу — взять эти деньги… от тебя… Ты понял?.. Да еще скажи, — добавил
отец, как будто колеблясь, — скажи, что если он знает одного тут… Федоровича, то пусть скажет, что этому Федоровичу
лучше уйти из нашего города… Теперь ступай, мальчик, ступай скорее.